Брюс Стерлинг 
Замысел Блемми

Лучшее за год: Научная фантастика, космический боевик, киберпанк - XXIII – 9

«Лучшее за год: Научная фантастика, космический боевик, киберпанк»: Фантастика; Санкт-Петербург; 2008
ISBN 978-5-91377-009-7
Аннотация

В представленном ниже рассказе автор предлагает нам вернуться в эпоху Крестовых походов и убедиться в том, что политические марионетки никогда не знают наверняка, ни кто именно дергает их за веревочки, ни зачем он это делает.

Брюс Стерлинг
Замысел Блемми

Гонец пронесся над узкими улочками Тира, облетая зеленые остролистые кроны самых высоких пальм. Хлипая крыльями, он опустился на каменный карниз. Дева, томящаяся в башне, тут же подбежала к голубю и схватила птицу. Она с благодарностью приникла губами к гладкой серой головке посланца.
Дело в том, что сэр Роджер Эдесский, возлюбленный девы, отправился в Святую землю на поиски рыцарской славы. И ее стараниями он стал счастливым обладателем клетки с бесценными почтовыми голубями. Птицы эти, одна за другой, доставляли на своих крыльях письма от Роджера прямо в нежные девичьи руки, обходя воздушными путями все преграды и опасности, таящиеся в охваченной огнем Святой земле. Крылатые вестники оставляли внизу толпы мародеров-сельджуков, яростно бьющих в барабаны и трубящих в рога, и злобных мамелюков, прячущих лица под забралами шлемов. С легкостью неслись они и над исмаилитами-фидаи в тот момент, когда те, одинаково равнодушные к жизни и к смерти, склонялись над своею жертвой, занеся уже руку для рокового удара.
Над головами ни о чем не ведающей черни протянулась целая почтовая сеть, и пернатые гонцы так и сновали туда-сюда. Голуби несли вести со всех концов света через Иерусалим, Дамаск, Каир и Бейрут. Пролетали они и над головами рыцарей — сыновей самых отдаленных уголков христианского мира, странствующих воинов, покрытых потом, мучимых голодом, паразитами и болезнями. Крылатые гонцы проносили свой груз и над викингами — виртуозами топора, опаленными южным солнцем. И над исступленными тамплиерами, и над жестокими рыцарями Тевтонского ордена, облаченными в черные латы, в которых они спекались под беспощадными лучами, подобно омарам, зажаренным в панцире. И над греческими пелтастами, и над итальянскими кондотьерами.
Дрожащими пальцами, испачканными в чернилах, дева отвязала от розовой птичьей лапки аккуратно скрученный свиток. Грудь ей сдавила внезапная боль. А вдруг это очередная поэма? Читая стихи Роджера, она не раз уже падала в обморок.
Но нет. Эту птицу прислал вовсе не Роджер Эдесский. Дева сама ввела себя в заблуждение, поддавшись очарованию ложной надежды. Голубь принес всего лишь очередное торговое предложение, содержащее ничтожный обрывок скучнейшего текста.
«Соль. Слоновая кость. Панцирь черепахи. Шафран. Рис. Ладан. Железо. Медь. Олово. Свинец. Кораллы. Топазы. Стиракс. Стекло. Реальгар. Сурьма. Золото. Серебро. Мед. Нард. Костус. Агаты. Сердолики. Дереза. Хлопок. Шелк. Мальва. Перец. Малабарская корица. Жемчуг. Алмазы. Рубины. Сапфиры».
Каждый из товаров в этом обширном списке сопровождался ценой.
Девушка заперла голубя в деревянную клетку, помеченную ярлыком. В таких клетках томилась еще не одна дюжина птиц — таких же пленниц угрюмой башни, как и она сама. Взяв пузырек с чернилами, собранными от каракатицы, и острое как бритва перо, девушка переписала письмо в огромный пыльный фолиант. Если она позволит себе хоть раз пренебречь этой обязанностью, гнев матери-настоятельницы будет велик: ее ожидают хлеб и вода, бесконечное стояние на коленях и розги.
Приставленная к голубям послушница вытерла глаза, наполнившиеся слезами, — так сильно их утомил контраст четких печатных букв и плохого освещения. Она вновь оперлась своими нежными локотками о холодную, выщербленную поверхность камня и предалась созерцанию мерцающих вод Средиземного моря и скользящей по ним черной стае итальянских галер, жаждущих наживы. Быть может, сэра Роджера Эдесского уже нет в живых. Бедный Роджер пал, сраженный ударом какого-нибудь исламского богатыря, или его погубила какая-нибудь смертельная зараза. Никогда больше Роджер не посвятит ей ни строчки. А она, в свои семнадцать лет, обречена на горькую и безотрадную участь.
В это мгновение она верила, что все так и есть: столь жестокой и неотвратимой казалась девушке ее роковая доля. Если Роджер не сможет спасти ее, вырвать из этой жизни, где ей остается лишь ухаживать за голубями, она вынуждена будет дать постылые обеты… Ей придется стать одной из младших сестер ордена госпитальеров — тех, что живут внизу, под голубиной башней, — присоединиться к все разрастающемуся племени черных вдов, чьи суженые не вернулись из Святой земли, превратиться в старую деву, стать частью огромного скопища безмужних старух и сирот, потерявших отцов, — скопища, заключенного в толстых каменных стенах, как в бутылке, скопища, пойманного в ловушку, из которой нет выхода и в которой все как один лишены и земельных владений, и денежных доходов… Этим безрадостным, бледным Христовым невестам, готовым сойти с ума от отчаяния, только и остается, что ждать с нетерпением, когда же наконец явится какая-нибудь поганая орда темноглазых разбойников-мусульман, которые захватят Тир и разрушат эту твердыню целомудрия.
Вдали показалась еще одна птица. Девичье сердце мучительно сжалось. Когда проворный и полный сил голубь влетел в окно башни, оказалось, что лапки его перехвачены двумя изящными золотыми лентами. Перья источали аромат фимиама.
Свиток был исписан мельчайшим, но необыкновенно красивым почерком — девушка никогда прежде такого не видела. Буквы были аккуратно выведены мерцающими кроваво-красными чернилами.

О свет очей моих Хьюдегар!
Добрые вести, подобно меду, струятся с конца моей кисти. Нас с тобою призвал Тихий Господин. Так приступи же к сборам немедля,
Ибо я уже спешу к тебе со своим караваном, и мои могучие воины сопроводят тебя в его Парадиз.
Горный Старец 

Девушка заплакала, потому что ее звали не Хьюдегар. И она никогда не встречала женщины по имени Хьюдегар.

Все деревушки в Святой земле — и христианские, и мусульманские — были похожи одна на другую: вокруг колодца, мельницы и печи теснилась кучка пыльных домишек. Аббатиса Хильдегарт скромно, без лишнего шума въехала в разоренную деревню в сопровождении вооруженного до зубов каравана, с которым явился за ней Великий Ассасин.
Эту злосчастную деревушку опустошили с особенным азартом: разбойники, горящие жаждой мщения, истребили оливковые рощи, сожгли виноградник и отравили колодец. Поскольку караван еще совсем недалеко отъехал от Тира — самого мощного оплота отступающего крестоносного воинства, — Хильдегарт подозревала, что здесь похозяйничали госпитальеры.
И это ее обеспокоило. Именно она, Хильдегарт, основала орден госпитальеров. Она собрала и обеспечила средствами группу людей, призванных лечить больных, кормить голодных, дарить мир и уют бессчетным толпам святых людей — паломников из Европы, измученных палящим южным солнцем, — ну и оказывать им еще кое-какие услуги, например менять деньги.
Хильдегарт очень ловко все придумала, и Тихий Господин оценил идею по достоинству. Но теперь, когда с момента основания ордена минуло уже лет семьдесят, Хильдегарт с горечью наблюдала за извращением своего блестящего замысла. Какая-то неведомая сила обратила госпитальеров, этот миролюбивый орден монахов-целителей, в самых жестоких и беспощадных солдат крестоносного воинства. Казалось, само их умение заживлять поврежденную плоть давало им особые преимущества в ее разрушении — так уверенно орудовали они топором и мечом. Госпитальеров побаивались даже тамплиеры, хотя сами умудрились до того запугать ассасинов, что те платили им за покровительство дань.
И все же в деревне сохранилась пара сараев, в которых в случае чего можно было обеспечить оборону. Синан, Горный Старец и аятолла ассасинов, приказал своим воинам устраиваться на ночлег. Они разбили лагерь, похоронили несколько трупов, валявшихся поблизости, поставили часовых и попытались напоить лошадей мутной гнилью из испорченного колодца.
Аббатиса и ассасин расположились неподалеку от вооруженных часовых, чтобы утолить голод и спокойно побеседовать. Хильдегарт и Синан были знакомы очень давно — обычно люди столько не живут. Несмотря на то что оба они честно служили своему Тихому Господину, между ними сохранились довольно натянутые отношения!. В долгой, даже очень долгой жизни Хильдегарт были времена, когда она чувствовала себя очень хорошо и спокойно рядом с Синаном. Правда, Синан — вечно молодой мусульманский колдун — воплощал собою зло, но однажды он защитил Хильдегарт от людей куда более опасных, чем он сам.
К несчастью, те славные годы отошли в далекое прошлое. В свои сто семнадцать лет Синан уже не смог бы защитить Хильдегарт от более опасных людей, потому что на земле попросту не осталось более опасного человека, чем Синан-ассасин. Число крестоносцев, погубленных его кознями, не поддавалось счету, хотя упрямая Хильдегарт полагала, что оно перевалило за четыре тысячи.
Освещенный сполохами огня, пылавшего в походной железной печи, Синан ел хрустящий кебаб и все больше помалкивал. Он одарил собеседницу теплым взглядом карих, прекрасных, как у газели, глаз. Хильдегарт неуютно поежилась в темном походном плаще с капюшоном и вуалью. Синан был очень умен и в совершенстве освоил все существующие способы устрашения, однако сердце его с годами почти не менялось. Да, он остался все тем же. Простой, прямодушный, верный своим привычкам, Синан молился по пять раз на дню, что вместе составляло, по подсчетам Хильдегарт, около двухсот тысяч молитв, каждая из которых была рождена страстной надеждой на то, что все крестоносцы сгинут с лица земли и сгорят в аду.
Хильдегарт вытянула озябшую руку над железной жаровней. А рядом, в своих дорожных жилищах, курлыкали почтовые голуби. Бедным птицам было куда как невесело: они проголодались и жаждали скорейшего возвращения в Тир даже больше, чем их хозяйка. А быть может, они почуяли, что Синановы наемники спят и видят, как ощипать их, выпотрошить и съесть.
— Синан, где ты нашел эту банду головорезов?
— Я их купил, о бесценная, — церемонно ответил Синан. Это хорезмские турки. Они родом с гор, лежащих далеко за Самаркандом. Здесь, в Палестине, они ни с кем не связаны, у них нет ни земли, ни владыки — а это весьма на руку и мне, и нашему Тихому Господину. Именно такие люди ему и нужны.
— И ты доверяешь этим кривоногим разбойникам?
— Нет, вовсе нет. Но они говорят только на своем таинственном наречии и, в отличие от нас с тобой, не люди Писания. Поэтому, что бы они ни увидели во владениях нашего Тихого Господина, поведать об этом миру они не смогут. К тому же хорезмские турки очень дешевы. Дело в том, что они сами ищут у нас убежища. Они нуждаются в защите от Великого Хана монголов.
С минуту Хильдегарт обдумывала эти доводы, на первый взгляд казавшиеся неопровержимыми, как аксиомы. Как бы то ни было, Синан явно не лгал. Он никогда ей не лгал; жаль, что он был так нелепо упорен в своих языческих заблуждениях.
— Синан, а ты ничего больше не хочешь рассказать мне об этом ужасном Великом Хане?
— Тебе не стоит даже задумываться о подобных вещах, о жемчужина мудрости. Не сыграть ли нам лучше в шахматы?
— Нет, только не сейчас.
— Отчего же? Я уступлю тебе слона!
— В последние десять лет у меня неважно шли дела с торговлей китайским шелком. Быть может, так называемый Великий Хан и есть источник моих неудач?
Синан задумчиво впился зубами в кусок перченой баранины, насаженный на шампур. Вопросы Хильдегарт вызывали у него раздражение. Самые отважные люди умирали по одному слову Синана, и все же Хильдегарт была гораздо богаче, чем он. Она вообще была самой богатой женщиной на земле. Управление международными рынками входило в число любимейших занятий Хильдегарт — основательницы, счетовода, банкира и главного ростовщика ордена госпитальеров. Она вкладывала деньги в товары и целые города, которые приносили ей еще больше денег, а затем тщательно и аккуратно подсчитывала барыши и снова вкладывала их в дело. Хильдегарт занималась этим, тайно и упорно, уже не одно десятилетие, действуя через сеть никому не известных агентов, живущих в самых различных городах, от Испании до Индии, — через сеть, которой она управляла с помощью птиц и о существовании которой человечество даже не подозревало.
Только Синану был известен механизм этих расчетов и вложений, но ему, аятолле ассасинов, подобный труд казался скучным и ничтожным. А потому он непрестанно слал к Хильдегарт почтовых голубей, прося о новых и новых ссудах.
— Моя ненаглядная, добрая, милая Хьюдегар, — нежно проговорил ассасин.
Хильдегарт вспыхнула:
— Никто больше не называет меня этим именем. Все они, кроме тебя, давным-давно умерли.
— Но, милая Хьюдегар, разве мог я забыть это ласковое прозвище, которым некогда тебя называл?
— То было имя рабыни.
— Все мы рабы Божии, о бесценная. Даже наш Тихий Господин. — И Синан лязгнул шампуром о крепкие белые зубы. — Неужели ты настолько возгордилась, что отвергнешь теперь его призыв, о благословенная мать-настоятельница? Неужели ты так утомлена своей долгой жизнью? Или тебя удручает, что твои ненаглядные христиане-франки наконец отступают обратно за море под натиском воинов истинной веры?
— По-моему, я все-таки здесь, еду вместе с тобой! — заметила Хильдегарт, отводя взгляд. — Хотя могла бы ухаживать за ранеными и подсчитывать доходы. Кстати, почему ты написал ко мне по-французски? Теперь весь монастырь только и болтает, что о твоей таинственной птице и письме, которое она принесла. Ты же сам знаешь, как болтливы становятся женщины, если их запереть.
— Потому что, когда я пишу к тебе по-арабски, ты не отвечаешь, — пожаловался Синан и протер свою прекрасную черную бороду лоскутом розового китайского шелка. — Я ведь все время тебе пишу! А ты сама знаешь, во что обходятся почтовые голуби! Они ценятся на вес золота!
Ассасин махнул рукой, отгоняя струю густого дыма, вырвавшуюся из топки.
Хильдегарт засветила маленькую медную лампу с фитилем, пропитанным кунжутным маслом.
— Но, милый Синан, я шлю тебе письма с важными сведениями о торговле, а в ответ получаю послания, в которых нет ничего, кроме злорадного хвастовства и рассказов о жестокостях войны.
— Я пишу историю нашей эпохи! — возразил Синан. — Послушай, женщина: эти стихи напитаны кровью моего сердца! И если женщина вообще способна оценить мое творение — ты должна его оценить!
— А, ну тогда ладно. — Хильдегарт перешла на арабский — язык, который она в совершенстве освоила за те годы, что прожила пленницей в восточных гаремах — как наложница и младшая жена. — «Вещим пером я пишу Иерусалима дивную гибель, — процитировала она. — Звезды я щедрой рукой сыплю в дома зодиака и наполняю ларцы жемчугом мудрости дивной. Чудную весть я несу в дальние мира пределы, славу ее воспою до Самарканда, и сладкий, радостный всем аромат в Персии я разолью. Вряд ли смогу я сравнить сладость священной победы с медом из сахарных сот или фруктовым шербетом».
— О Хьюдегар, до чего же ты умна! Ведь это мои лучшие стихи! — Темные изогнутые брови Синана сошлись на переносице, и в его глазах засветилась надежда. — Согласись, что в них есть нечто… великое.
— Не следует тебе изображать из себя поэта, Синан. Ты алхимик, и с этим надо смириться.
— Беда в том, что я уже изучил все, что можно узнать о химии и механике, — посетовал Синан. — Эти сферы человеческого знания скучны и ничтожны. Зато поэзия и литература — неистощимые источники познания! Хорошо, я готов признать, что врожденного поэтического таланта у меня нет: ведь когда я только взялся за перо, моя история была не более чем простым, сухим изложением событий. Но мне все же удалось обрести собственный поэтический голос, ибо я сумел рассказать о многих великих деяниях!
Тут Хильдегарт взорвалась:
— И что же, по-твоему, я должна тебя похвалить?! Пойми ты, тупица, у меня деньги в Иерусалим были вложены! Там делали самый лучший сахар, лучше всего красили хлопок… Так что можешь не сомневаться, я непременно расскажу блемми об этих потерях!
— Можешь даже прочесть ему мои стихи. Если ты не забыла, дальше там рассказывается о том, как христианский Иерусалим, охваченный огнем и стенаниями, пал под натиском мусульман, — сухо ответил Синан. — И еще можешь сказать ему, что франкские отродья все до единого будут сброшены в море! Вот уже восемьдесят девять долгих лет прошло с тех пор, как эти немытые образины притащились к нам из Турции и стали отбирать наши земли. Эти бледнолицые страхолюдины были похожи на армию мертвецов, восставших из могил! И вот наконец захватчики, опаленные священным огнем, дрогнули под ударами меча правоверных и в страхе бежали от армий джихада, как побитые псы. Бежали, чтобы никогда более не вернуться! Пойми, Хьюдегар: я сам перенес всю горечь этого унижения. Я стал невольным свидетелем бедствий моего народа, я наблюдал их все это долгое время, изо дня в день. И вот теперь настал час, когда свершилось высшее правосудие, и вскоре я увижу спины заморских захватчиков! Знаешь, что мне только что сказал Саладин?
Хильдегарт съела еще одну оливку. Уроженка Германии, она так и не смогла привыкнуть к этому изысканному вкусу.
— И что же он тебе сказал?
— Саладин собирается построить корабли и отправиться в Европу, вдогонку отступающим христианам. — У Синана от этих слов даже дыхание перехватило. — Ты только вообрази, до чего упорен этот великий воитель. Он готов довериться ярости океана, чтобы тот помог ему отомстить за нашу поруганную веру! Можно ли вообразить более достойный способ отдать дань рыцарской отваге?
— Не понимаю, почему ты вообще якшаешься с такими отбросами, как Саладин? Ведь он курд, и к тому же шиит.
— О нет. Саладин — избранник Аллаха. С помощью сокровищ Египта он захватил Сирию. Благодаря богатствам Сирии он завоевал Месопотамию. Сокровища Месопотамии рано или поздно освободят Палестину. А сам Саладин окончит свои дни в окружении изможденной армии и без гроша за душой. Саладин тощ как палка, он вечно страдает от болей в животе, но именно его силами мы возвратим себе Палестину. А богопротивные государства, созданные крестоносцами на задворках христианского мира, прекратят свое существование. Такова божественная справедливость, справедливость истории — и я непременно засвидетельствую эту божественную справедливость в моих творениях. Таково мое призвание — не в этом ли состоит долг всякого ученого человека?
Хильдегарт только вздохнула — слов у нее уже не было. Слишком уж много их она знала: все они были в ее распоряжении — тома и тома, полные слов. Она владела и нижненемецким, и французским, и арабским, неплохо знала турецкий, немного греческий. Все стоящие внимания исторические сочинения были написаны, разумеется, на латыни. Хильдегарт, которая к четырнадцати годам успешно вызубрила весь Ветхий и Новый Завет, латынью владела очень прилично, но собственных трактатов по истории не писала со времен правления Балдуина Прокаженного.
Христианский король Иерусалима страдал этим омерзительным недугом, пришедшим из Средней Азии, и хроники, в которых Хильдегарт описывала нескончаемую вереницу поражений, то и дело постигавших Балдуина, волей-неволей слагались каким-то затхлым, напыщенным языком, источающим запах смерти и разложения. «С его величеством королем Балдуином Прокаженным случился ужасный приступ, его величество король Балдуин Прокаженный совершил дипломатическую ошибку…» Казалось, намерения у Прокаженного всегда были самые лучшие, но, к несчастью, он отличался необыкновенной глупостью… И однажды пасмурным утром Хильдегарт извлекла свои секретные записи, плоды многолетних трудов, из многочисленных потайных шкатулок — и сожгла их все до единой. И от того, что она обратила в прах эти никому не нужные, ничтожные знания, Хильдегарт почувствовала себя настолько легко, что принялась даже петь и плясать. Синан с надеждой обратил взор на собеседницу:
— Ненаглядная Хьюдегар, неужели тебе нечего больше сказать о моих искрометных поэтических опытах?
— Ну… ты, конечно, делаешь некоторые успехи, — снисходительно согласилась она. — Та строчка, где про фруктовый шербет, действительно недурна. Помнишь менестрелей Элеоноры Аквитанской? Так вот, на мой вкус, твои стихи не в пример слаще их песен. Да уж, намного слаще.
На мгновение лицо Синана просияло, но он тут же снова принялся грызть баранину. Хотя двусмысленность комплимента не осталась для него незамеченной.
— А, королева франков… Она обожает любовные поэмы, которые эти бродяги сочиняют, дабы усладить женские сердца. Все франкские дамы обожают подобные сочинения. Я и сам могу очень сладко петь о женщинах и о любви. Но я бы ни за что и никому не показал этих песен, ибо чувство, вложенное в них, слишком глубоко.
— Не сомневаюсь. Синан сощурился:
— Я, между прочим, помню всех женщин, что прошли через мои руки! Помню каждое лицо, каждое имя!
— Неужели всех? Быть такого не может.
— Да перестань: у меня ведь никогда не было больше четырех жен одновременно. И я живо помню их всех. И я готов тебе это доказать, о недоверчивая! Первой моей женой стала вдова моего брата; ее звали Фатима, она была самой старшей, имела двоих сыновей — мне они приходились племянниками. Фатима была добра и почтительна. Затем появилась юная персиянка, которую подарил мне султан, — ее звали Бишар. Она, правда, была косоглаза — но зато что за ножки!.. А когда мои богатства приумножились, я купил гречанку по имени Феба, чтобы она готовила на остальных.
Хильдегарт неуютно поежилась.
— Ну а следующей стала ты, Хьюдегар из племени франков, подарок Тихого Господина. Тело твое было восхитительно. Волосы цвета пшеницы, а щеки как два яблока. А с каким рвением ты трудилась и на моем дворе, и в моей библиотеке! И как жадна ты была до поцелуев — больше, чем остальные мои три жены, вместе взятые! У нас родились три дочери и маленький сын, который умер прежде, чем мы успели дать ему имя. — И Синан вздохнул: казалось, этот вздох вырвался из самой глубины его сердца. — Ах, эти песни… Песни о моих милых женах! Все они исполнены тоски и печали.

Да, у Хильдегарт была бурная юность. Совсем еще молоденькой монахиней она покинула Германию вместе с огромной свитой Петра Пустынника — этой беспорядочной многотысячной толпой религиозных фанатиков, которая шла на Священную войну, в Первый Крестовый поход. Они спустились вниз по течению Рейна; затем, уже истощенные, вниз по Дунаю; спотыкаясь на каждом шагу и страдая от голода, они протащились по Венгрии, Византии, Балканам — и повсюду, в каждом городе и каждой деревне, спрашивали: а не Иерусалим ли это случайно?
Большинство участников Первого Крестового похода погибли, но ей, Хильдегарт, дочери простого сокольничьего, только участие в крестовом походе могло дать полное и безоговорочное отпущение грехов. И она продолжала идти вперед, и шла с апреля по октябрь 1096 года. Она голодала, перенесла тиф, была изнасилована и в конце концов, беременная, оказалась на какой-то безвестной горной вершине где-то в Турции. Там все мужчины, которые еще оставались в рядах этой странной армии, редеющих на глазах, были перебиты стрелами сельджуков из войска Кылыдж- Арслана.
Хильдегарт попала в руки одного турецкого перекупщика, который оставил ребенка при себе, а ее продал пожилому султану Мосула. Султан почтил ее своим посещением лишь однажды, дабы соблюсти этикет, а затем предоставил ее самой себе, дав полную свободу в пределах гарема. В мосульском гареме царила атмосфера тихая и торжественная, почти как в монастыре, который покинула Хильдегарт. В монастыре, правда, не было шелков, танцев и евнухов. Здесь она освоила турецкий и арабский, научилась играть на флейте, вышивать и успешно управляться с большим хозяйством: ей было поручено содержание дворцовых бань.
После убийства султана Хильдегарт выпустили из гарема и отдали одному еврейскому купцу, от которого она родила сына.
Еврей научил ее вести торговые счета и пользоваться новой системой счисления, которую он перенял от своих собратьев в Индии. В конце концов он безвестно сгинул вместе с сыном, отправившись в занятую христианами Атиохию, дабы провернуть одну уж слишком дерзкую торговую авантюру. Хильдегарт продали в счет погашения его долгов, но достоинства и таланты молодой рабыни не остались незамеченными, и ее вскоре купил один иноземный посланник.
Посланник этот много ездил по мусульманским странам, неспешно странствуя от одного султанского двора к другому, и всюду его сопровождала свита. Такая жизнь, безусловно, имела свои преимущества. Встречая титулованного иноземца, дворы мусульманских правителей стремились превзойти друг друга в щедрости и гостеприимстве. К тому же чужестранные купцы и посланники, никак не связанные с местными кланами, зачастую становились самыми надежными и добросовестными придворными. И блемми умело пользовался всеми преимуществами, своего статуса.
До ученых книжников, служивших при дворах мусульманских правителей, разумеется, доходила молва о таинственном племени блемми. Известно было, что это люди, у которых голова находится ниже плеч, и что они населяют земли Пресвитера Иоанна.
На самом же деле головы у блемми не было вовсе: он оказался ацефалом. Его широкие плечи прикрывала броня из роговых пластин. Там, где у обычного человека находятся соски, у блемми помещалось два круглых черных глаза, а по центру груди выступал большой нос, из которого воздух вырывался с фырканьем и сопением. На месте пупка был рот — круглое, безгубое, безъязыкое отверстие, изнутри беловато-розоватое и покрытое зазубринами, закрывающееся плотно, как сумка, стянутая узлом. Ноги блемми, всегда бережно обутые в турецкие сапоги мягкой кожи, были лишены пальцев. Зато его руки были очень красивы, а холеные, мускулистые плечи — крепки и округлы, как древесные корни.
Несмотря на то что блемми не мог говорить, при дворах он славился учтивостью и любезностью, доброжелательностью и щедростью. Даже при дамасском дворе, воинственном и беспокойном, его приняли без особых возражений.
Своими слугами блемми был, как правило, недоволен. Для того чтобы отвечать его высоким требованиям, требовался тонкий, проницательный ум. Хильдегарт оказалась настоящей находкой для своего Тихого Господина, и он очень быстро оценил ее способности по достоинству.
Блемми прекрасно писал по-арабски, но делал это таким же образом, как читал книги, — то есть сразу целыми страницами, охватывая их одним взглядом и воспринимая целиком. Поэтому, вместо того чтобы начинать с верхнего края страницы и двигаться затем справа налево, как делают все арабские книжники, блемми разбрасывал свои черные каракули по всей поверхности листа — на первый взгляд в полном беспорядке. Затем, не мигая уставясь на бумагу, он проверял, как читается покрытая чернилами страница: не упустил ли он что-нибудь?
Если оказывалось, что упустил, он добавлял еще несколько закорючек, но подобная мелочовка его явно раздражала.
Как оказалось, Хильдегарт обладала исключительным даром собирать воедино этот калейдоскоп значков, который блемми разбрасывал по бумаге. Для нее арабский тоже был неродным языком, но она легко запоминала большие куски текста, а уж вычисления всякого рода давались ей и вовсе без труда. К тому же, несмотря на немоту своего господина, она всегда угадывала его настроение — чаще всего по фырканью, всхлипам и нервным движениям рук. Вскоре блемми уже не мог обходиться без услуг Хильдегарт и с лихвой вознаграждал ее.
Когда дела вынудили блемми уехать из Дамаска, он поручил Хильдегарт заботам своего главного поверенного при сирийском дворе — иракского механика и алхимика. Рашид ал-дин Синан сделал себе состояние на торговле «нафтой» — воспламеняющейся жидкостью, используемой в военных действиях, которая тонкими черными струйками понемногу сочилась из тростниковых болот, обступивших его родной Тигр.
Как и большинство алхимиков, Синан живо интересовался герметической теологией, а также искусствами строительства, каллиграфии, риторики, дипломатии и лечения травами. Хитрый и пронырливый придворный, Синан жил собственным умом и всегда был рад услужить высокопоставленному иноземцу, готовому оплатить его старания небольшими, но очень чистыми бриллиантами, — то есть такому, как блемми. Синан любезно ввел Хильдегарт в свой дом в качестве наложницы, научил пользоваться абаком.
Место иностранного посланника открывало перед блемми большие возможности в сфере международной торговли. Он неустанно разыскивал всевозможные виды редчайших масел, минеральных солей, стекла, алхимических кислот и лаймов, а также селитру, серу, поташ. Порой он приторговывал и другими товарами, но лишь для того, чтобы в конце концов заполучить эти ценные вещества.
Сам же блемми был очень скромен в потребностях. Правда, свою возлюбленную он буквально осыпал дарами. К тому же он ревновал ее самым нелепым образом и держал в такой дали и тайне от посторонних глаз, что никто никогда ее не видел.
Никому из своих слуг блемми не доверял больше, чем Хильдегарт и Синану. Он поил их алхимическими зельями — для того, чтобы плоть их не старилась, как у остальных смертных женщин и мужчин. И так они прожили многие годы — в непрестанных трудах на благо своего Тихого Господина. По мере того как шло время, Синан и Хильдегарт — маг и аббатиса — обретали знания и опыт и богатства их приумножались. А торговые пути, по которым проходили слуги блемми и караваны, нагруженные его товарами, протянулись от самых дальних границ мусульманской Испании до самых островов Пряностей.
Когда корабли крестоносцев появились в Святой земле и соединили мусульманский мир с отдаленными торговыми городами на Атлантическом и Балтийском побережьях, блемми был очень доволен.
В конце концов Синану и Хильдегарт пришлось расстаться: их затянувшаяся молодость стала вызывать подозрения у жителей Дамаска. Синан отправился в таинственную крепость Аламут, где освоил военную тактику и мистическое учение ассасинов. Хильдегарт тем временем отправилась по городам, основанным крестоносцами после Первого Крестового похода, и в одном из них вышла замуж за мудрого и всеприемлющего маронита1. От этого союза она родила еще троих детей.
Однако время положило конец и этому браку — как и всем прежним отношениям Хильдегарт. Настал момент, когда она вдруг осознала, что устала от мужчин и от детей — от грубости одних и от назойливости других. И она вновь облеклась в одежды аббатисы — настоятельницы укрепленного монастыря в Тире. Она стала процветающей повелительницей целой толпы монахинь — женщин работящих, прекрасно управлявшихся с ткачеством, окрашиванием материи, продажей восточных тканей и потому приносящих значительную прибыль.
Но самой деятельной и работящей была сама аббатиса Хильдегарт. Даже во время войны она получала вести из самых отдаленных уголков мира и всегда знала, где и почем продаются ценнейшие и редчайшие из товаров. И все же была в ее жизни какая-то пустота — смутное чувство, что грядут темные времена и события, противостоять которым невозможно.
Если предположить, что все ее дети так или иначе выжили и что у них самих родились дети, которые тоже выжили, и что эти внуки — безжалостные, как даты календаря, — так же населили землю своими отпрысками, — подсчеты свидетельствовали, что Хильдегарт, сама того не ведая, стала праматерью целой толпы из трехсот человек. Это были христиане, евреи, мусульмане — одна большая семья, ветви которой продолжали расходиться новыми побегами, не имея между собой ничего общего, кроме полного неведения о ее собственной жизни, которая все тянулась и тянулась.

Мертвое море — место весьма неприятное и в этом смысле целиком оправдывает свое название. К югу от него лежал в руинах проклятый Содом, чуть севернее протекала кровавая река Иордан, а где-то между ними — Масада, город самоубийц. Воды Мертвого моря намывали по берегам деготь и битум и серые зловонные соляные курганы. Если какая-нибудь неосторожная птица пыталась здесь искупаться — она неминуемо гибла и обрастала толстой соляной коркой.
В течение долгих столетий по берегам Мертвого моря высились известковые холмы и пещеры, не тронутые человеком.
Среди этой бесплодной пустыни и поселился блемми. В последнее время Тихий Господин, некогда столь безудержно и неутомимо искавший по всему миру редкие товары и редких мастеров, почти не выбирался из своего потаенного Парадиза, спрятанного в глубоких недрах известковых холмов, обступивших Мертвое море. Лишь самые удачливые и старательные торговцы из тех, что трудились под голубиным руководством Хильдегарт, изредка допускались в это тайное убежище, да еще ассасины, и то только перед финалом своей самой последней, жертвенной миссии. А Синан и Хильдегарт заезжали в Парадиз блемми для того, чтобы испить чудодейственных эликсиров, продлевавших им жизнь. Там, под землей, цвели сады и хранились несметные запасы редчайших минералов. Был в потайном дворце блемми и свой арсенал. В нем хранилось множество зловещих орудий, сконструированных Синаном.
Ни один из секретов военно-инженерного дела не укрылся от хитроумного повелителя ассасинов. Синан знал, из чего строятся и как работают «джарк», «занбарак», «коз алзияр» и даже ужасная «маниджаник» — смертоносная машина, которую люди прозвали «Длинноволосой невестой». При помощи и под руководством блемми Синан соорудил огромные, страшные арбалеты, тетивы которых были сделаны из перекрученных шелковых волокон и конского волоса. Эти орудия могли стрелять массивными железными балками, гранитными глыбами, раскаленными докрасна кирпичами и глиняными бомбами, извергающими при падении алхимический огонь.
Не укрылись от Синана ни тайна китайских ракет, что издают вопли и изрыгают пламя, ни секрет византийского котла, из которого рвется наружу неугасимый «греческий огонь». Эти гигантские орудия уничтожения было трудно перевозить и прятать от посторонних глаз, зато они представляли небывалую, пугающую военную мощь. Под чутким руководством умных людей они определили судьбу не одного восточного государства, раздираемого войнами. И падение Иерусалима свершилось не без их участия.
Непрестанно путешествуя, блемми всюду выискивал редкие растения, которыми увил теперь свои живописные беседки. Он тщательно собирал их пыльцу, а лепестки отжимал и процеживал сок, из которого затем готовил восхитительные эликсиры. Были у блемми и кузницы, и мастерские, в которых хранились диковинные приспособления из стекла и металла. Долгие годы ушли у него на то, чтобы вывести необыкновенную породу верблюдов, которые могли бы доставлять его товары в» самые дальние страны. В конце концов он создал удивительный вид чудных зверей с пятнистой шеей и чешуйчатой безшерстной шкурой — эдаких верблюдолеопардов.
Но самой удивительной достопримечательностью Парадиза блемми были бани. Синан ввел пришедших с ним людей под мраморные своды, громко благодаря своего бога за то, что тот защитил их в пути и невредимыми доставил на место. Затем он объявил, что препоручает их души Аллаху и впустил грязных, мучимых жаждой воинов в восхитительные мраморные пределы бань.
А здесь поистине был рай. Из множества широких медных труб хлестала чистейшая вода. Люди радостно снимали кольчуги и сбрасывали заскорузлую одежду. Со смехом и песнями омывали они свои руки и ноги, покрытые татуировками, в очищающих, освежающих струях пресной воды. А нежный аромат фимиама тем временем возносил их души на небеса.
Тихо, ласково, совсем незаметно покидали они свои тела.
Слуги блемми сложили свежевымытые трупы на носилки и убрали их прочь. Слуги эти были евнухами, и у всех были вырезаны языки.
Бережливая Хильдегарт, по своей давней привычке, аккуратно разобрала пожитки мертвецов. Женщины, бродившие по усыпанным трупами полям Святой земли, с тем чтобы подбирать раненых и хоронить погибших, — и мусульманки, и христианки, — наживались за счет мертвецов гораздо больше, нежели за счет своих вполне живых покровителей и защитников. Часто случалось так, что женщины разных вероисповеданий, шедшие за враждебными друг другу войсками, встречались вдруг на одном поле, только накануне усыпанном мужскими трупами. Жестикулируя, они принимались торговаться и обмениваться одеждой мертвецов, их медальонами, кинжалами, дубинками и безделушками.
Синан вошел в тот момент, когда Хильдегарт только-только закончила разбирать и аккуратно раскладывать по кучкам грязные сапоги мертвецов. Вид у него был расстроенный.
— Тихий Господин написал нам, что делать, — сказал Синан. Нахмурившись, он разглядывал еще не высохшие каракули. — Евнухи должны сбросить тела в шахту, как обычно. Но он хочет, чтобы потом мы загнали в баню и лошадей. Всех до единой! — Ассасин мрачно взглянул на аббатису. — По-моему, здесь скоро вообще никого не останется. Что-то я не вижу ни садовников, ни секретарей… Людей явно не хватает, они не справляются. Ведь не нам же с тобой заниматься этой грязной работой! Ничего не понимаю.
Хильдегарт была потрясена этой новостью.
— Избавление от грязных и злобных турок, конечно, того стоило, но разве же можно ставить лошадей в такой роскошной зале, облицованной мрамором?
— Ставить лошадей, говоришь? Дорогая моя, мы должны их убить и сбросить в шахту. По крайней мере, так пишет Господин. Если хочешь, посмотри сама, уж не ошибся ли я? Ведь ты всегда была прекрасной переводчицей!
Хильдегарт внимательно изучила пергамент, покрытый чернильными брызгами. Но странные каракули блемми читались совершенно однозначно, ошибки быть не могло; к тому же с годами его арабский стал гораздо лучше.
— Все именно так, как ты говоришь, но эти указания бессмысленны. Если у нас не останется лошадей — как я вернусь в Тир? А ты как вернешься в Аламут?
Синан в ужасе поднял на нее взгляд:
— Что такое ты говоришь? Как смеешь ты подвергать сомнению повеления Тихого Господина?!
— Ну нет. Ведь это ты мужчина, — поспешно ответила Хильдегарт. — Подвергать сомнению приказы — твоя привилегия.

Хильдегарт не видела блемми уже около восьми лет. Они сообщались исключительно через курьеров или, чаще всего, при помощи почтовых птиц.
В самом начале, когда записки блемми гораздо сложнее было переводить, она сопровождала его почти всегда и всюду. Она подавала ему чернила, подносила ему виноград, хлеб и мед и даже провожала его ко сну, коему блемми предавался на кровати странной конструкции, скрытой занавесью от посторонних глаз. Но потом он перебрался в свой Парадиз, а Хильдегарт уехала и жила с тех пор за много лиг от своего господина. Тем не менее они продолжали переписываться, но он ни разу не упомянул о том, что скучает без своей верной служанки.
Блемми посмотрел на нее таким знакомым, всезнающим взглядом. Глаза его, круглые, черные и мудрые, располагались на груди на расстоянии ладони друг от друга. На нем были мешковатые штаны из цветастого синего шелка, нарядные кожаные сапоги и — разумеется — никакого головного убора. Он сидел скрестив ноги на бархатной подушке, на полу своего кабинета. Перед ним стояли баночки с тушью, рядом лежали восковые печати, расходные книги, листы пергамента и тщательно прорисованные карты. Огромные ручищи блемми с годами похудели, и пестрое одеяние казалось блеклым. Его пальцы, прежде столь ловкие и не знавшие устали, мелко дрожали.
— Должно быть, господин нездоров, — прошептала Хильдегарт Синану. В присутствии блемми они всегда старались перешептываться, потому что почти не сомневались: он не слышит и не понимает человеческого шепота. Правда, у блемми имелись уши или по крайней мере какие-то выросты по бокам тела, но он никогда не реагировал на речь, даже если к нему обращались на тех языках, на которых он умел писать и читать.
— Ничего. Сейчас я торжественно произнесу блестящую речь, подобающую величию нашего господина, а ты пиши под мою диктовку, — велел Синан.
Хильдегарт послушно опустилась на маленький коврик, украшенный кисточками.
Синан низко поклонился, приложив руку к сердцу. Затем он поочередно коснулся кончиками пальцев губ и лба.
— Прими мое нижайшее почтение, о великий господин! Да сохранит Аллах твои мудрость, здоровье и силу! Твое августейшее присутствие переполняет сердца твоих слуг радостью! Слишком долго были они лишены счастья лицезреть лик своего возлюбленного господина.
— Как твои дела, старина блемми? — быстро настрочила Хильдегарт и тут же подтолкнула пергамент в сторону адресата.
Блемми поднял пергамент и внимательно на него посмотрел; затем склонился над ним и принялся яростно разбрызгивать чернила.
«Сердце мое разбито / вечная междумирная тьма смыкается надо мной / ночи мои охвачены пламенем и лишены сна / я истекаю кровью / и во мне уже не остается сил приветствовать рассвет / ибо бесконечные дни мои полны горестных воздыханий и бесплодных сожалений / Свет Очей Моих / она скрылась от глаз моих / от нее мне не будет привета / никогда никогда никогда не прочесть мне тех сладких речей понимания мудрости и утешения / и отныне мой путь застит тьма / ибо дни моего изгнания подошли к роковому порогу».
Хильдегарт взяла в руки пергамент, и чернильная капля сбежала по нему, как черная слеза.

Ни Синан, ни Хильдегарт и не догадывались, что с супругою блемми стряслась какая-то беда. Ведь он так ревностно оберегал ее, что вообразить подобное было невозможно.
Но оказалось, что возлюбленная их Тихого Господина — безусловно, особа женского пола — была вовсе не блемми. И даже не женщина.
Блемми показал им гарем, где прятал ее.
Именно с этой огромной пещеры блемми начал свою грандиозную стройку. Он собрал огромное количество рабов, которые пробурили и выкопали глубокие шахты в мягком известняке Мертвого моря. Многих рабов погубило отчаяние, сознание того, что их труд не имеет смысла; многие умерли от жары; многих убил удушающий, пропитанный солью и миазмами воздух.
Но затем по совету Хильдегарт злополучных рабов освободили от этой работы и даже отпустили на волю. Вместо того чтобы принуждать людей кнутом и цепями, блемми просто кинул в грязь, покрывавшую дно ямы, несколько небольших алмазов.
Вскоре поползли слухи о якобы обнаруженных залежах алмазов, которые держат в тайне. И сразу же отовсюду стали скрытно приходить сильные мужчины, преисполненные трудового пыла. Направляясь в эти бесплодные земли, они даже брали с собой собственные инструменты — и для этого не потребовалось ни денег, ни приказов, ни просьб.
Дошло до того, что рабочие начали отчаянно драться и даже убивать друг друга за право продолжать затеянные блемми раскопки. В итоге на поверхность было извлечено невероятное количество известняка: его вполне хватало для того, чтобы соорудить надежные фундаменты для всех построек будущего Парадиза. И рабочие по-прежнему вопили от восторга всякий раз, как находили очередной драгоценный камень.
В конце концов находки прекратились, и рабочие сразу же потеряли интерес к дальнейшим раскопкам. Шахта была заброшена, а вскоре и вовсе позабыта.
Вот тогда-то в ее извилистых коридорах блемми и спрятал свою возлюбленную.
Тихий Господин отворил люк из стекла и железа, и из черного жерла шахты вырвалась волна жгучего, адского зловония — смеси запахов серы и извести.
Приложив к своему огромному лицу два стекла, ой стянул их ремнем, с силой втянул своим мощным носом побольше воздуха и очертя голову ринулся в смрадную тьму.
Хильдегарт попыталась оттащить Синана прочь от зияющего отверстия, из которого продолжал потоком извергаться воздух, напитанный гнилостными испарениями, но ассасин оттолкнул ее.
— Никогда не понимал, зачем нашему господину столько серы. Ума не приложу.
— Эта возлюбленная блемми — исчадие ада! — отвечала Хильдегарт, осенив себя крестным знамением.
— Ну, если ты считаешь, что это ад, дорогая, то имей в виду, что мы создали его собственными руками. — И Синан, сощурившись, устремил взгляд в едкую мглу. — Там, внутри, очень много костей. Я должен войти туда. Я должен увидеть все собственными глазами, чтобы оставить свидетельство для будущих поколений… Идем вместе!
— Ты, верно, шутишь? Женщине не место в шахте.
— Еще как место, дорогая! Я ведь просто прошу тебя спуститься вместе со мною в ад. Здесь нет больше никого, кто смог бы подтвердить потом истинность моих рассказов, и к тому же я полностью доверяю твоим суждениям.
Но Хильдегарт наотрез отказалась, и Синан, лишь пожав плечами по поводу ее женских страхов, устремился в туманную мглу. Хильдегарт, готовая уже оплакать его, принялась молиться — не столько о Синане, сколько о себе самой, ибо надеяться на его возвращение было безумием.
Когда она уже пять раз прочла «Ave Maria», Синан вновь появился из туннеля, едва не волоча на себе своего раненого господина. При этом они умудрились притащить огромную белую кость, похожую на кусок разбитых лат или черепок от гигантского горшка.
Эта пробитая броня, на которой болтались несколько спутанных конечностей и куски присохших кишок, — все, что осталось от возлюбленной блемми. Оказалось, что она была чем-то вроде огромного вареного вонючего краба. Или вроде пустынного скорпиона с зазубренным хвостом, обитающего в глубокой пещере.
Возлюбленная блемми, заточенная глубоко в каменистых и дымных недрах земли, вела тихую, мирную, уединенную жизнь; питалась она очень хорошо и потому выросла до гигантских, чудовищных размеров, и через узкое жерло, отделяющее ее пещеру от внешнего мира, пройти уже не могла. Синан и блемми с огромным трудом выволокли ее костяные останки на свет божий.
Блемми потянул за потайной рычаг, и массивная железная дверь с глухим звуком захлопнулась у него за спиной. Из его груди вырывались кашель и хрипы, а сопливый нос издавал фыркающие звуки.
Синан, который не так сильно надышался адскими испарениями, пришел в себя первым. Он как следует сплюнул и вытер слезящиеся глаза, а затем жестом попросил у Хильдегарт перо и чернила.
Синан присел на большой кусок известняка. На вопросы Хильдегарт он не отвечал — только качал тюрбаном и судорожно строчил что-то на бумаге.
Тогда Хильдегарт пошла следом за измученным блемми, который продолжал тащить куда-то костяные останки своей возлюбленной, гремевшие при каждом шаге. Согнувшись под своей тяжкой ношей, Тихий Господин весь содрогался от напряжения и горя, похожий на умирающего быка. Его крепкие кожаные сапоги были изодраны в клочья, будто их кололи копьями и рубили топорами.
Но блемми, позабыв о ранах, все тащил искалеченный труп своей возлюбленной, с усилием преодолевая ярд за ярдом, вниз по склону холма — к берегу Мертвого моря. Костяная скорлупа была пронизана множеством отверстий с зазубренными краями. Похоже было, что демонессу разодрали на части изнутри.
Хильдегарт никогда прежде не видела, чтобы блемми страдал. Зато она повидала достаточно раненых и безошибочно узнала это выражение смертельного отчаяния на лице — сколь бы странным и необычным это лицо ни было.
У самой кромки темной соленой воды блемми наконец в отчаянии опустился на землю.
Хильдегарт разровняла перед ним песок подошвой сандалии. Затем она вынула из складок своего плаща длинную медную булавку и написала: «Господин, возвратимся в твой Парадиз! Позволь мне заняться твоими ранами».
Блемми отстегнул от своего пояса небольшой нож и торопливо нацарапал на песке ответ: «Моя участь не имеет более значения / лишь дети любимой меня беспокоят / они наследники великой и благородной расы / хотя и родились в сем безотрадном краю».
«Но, господин, давай попишем об этом в каком-нибудь более подходящем месте».
Блемми нетерпеливо стер эти слова ладонью.
«Я в последний раз в жизни прикоснулся к моей несчастной возлюбленной / наши встречи были так прискорбно редки / мы обменивались посланиями, что тонули в черных межзвездных лагунах / каждую фразу приходилось терпеливо разбирать годами / наши народы разделяла смертельная вражда / но мне она верила / она согласилась стать моей / она отправилась со мною в ссылку в эти далекие неведомые земли / но вот она покинула меня, чтобы одной лицом к лицу встретить нашу печальную участь / моя милая / она никогда не думала о себе / всегда жила для других / и теперь, увы, некому мне писать письма / та, кому они были адресованы, навсегда исчезла / доброта и великодушие погубили ее».
И в порыве отчаяния блемми принялся стягивать со своих ног изодранные сапоги.
Хильдегарт покорно опустилась на колени и сняла остатки обуви с ног своего господина. На ногах оказалось множество ран — следы от колей и устрашающе крупных звериных клыков. Она сняла хлопковый плат со своей головы и разорвала его на полосы.
«Я обещал ей позаботиться о детях / защищать их, как я прежде защищал и оберегал ее / тот опрометчивый обет сломил мой дух / я нарушу данную ей клятву, ибо не могу жить без нее / без ее доброты, внутренней силы и великодушия / она была так мудра / ей были открыты такие глубины познания / великие чудеса, о каких я и подозревать не мог / в ней жила необыкновенная непостижимая душа / а уж как она меня любила / какие дивные чудеса мы делили друг с другом / мы пришельцы из разных миров / о до чего же чудесно она писала!»
Тут к ним подошел Синан. Глаза у ассасина покраснели от ядовитых испарений, но он уже взял себя в руки и успокоился.
— Что ты там делал? — спросила Хильдегарт, перебинтовывая окровавленную беспалую ногу блемми.
— Я создал шедевр! Ты только послушай! — радостно возгласил Синан. Он поднял повыше кусок пергамента, который держал в руках, прокашлялся и с выражением прочел: — «Я своими глазами узрел горы трупов. То жертвы резни или бойни. Все изрублены, иссечены; их разорваны горла, и из прободенных черепов вытек мозг. Их изломаны спины, раздроблены шеи; их носы перебиты и залиты алою жижей, и их волосы слиплись в крови. Ссохлись нежные алые губы; размозженные головы, как решето, все пробиты; ступни иссечены и изодраны множеством лезвий; пальцы срезаны — ими усеяно сплошь все пространство вокруг; и у каждого трупа грудь как месиво кости и мяса. И казалось, с последним дыханьем из этих грудей вырываясь, сами души раздроблены были и иссечены; и тела бездыханно лежали, будто серые камни, средь мертвенных хладных камней!»
Окровавленные пальцы Хильдегарт соскользнули с узла, которым она пыталась закрепить импровизированную повязку на ноге своего господина. Солнце сильно припекло ее неприкрытую голову. В ее ушах зазвенело. В глазах помутилось.

Когда она пришла в себя, то первым делом увидела Синана, который заботливо протирал ей лицо куском ткани, смоченным, водой из фляги.
— Ты упала в обморок, — сказал он.
— Да, — слабо пробормотала Хильдегарт, — это было уже слишком.
— Еще бы! — подтвердил Синан. Глаза его сияли. — Ведь эти волшебные стихи вылились из меня в едином порыве божественного вдохновения! Будто мое перо само научилось возглашать истину!
— Значит, все это ты увидел в аду? — спросила она.
— О нет, — отвечал Синан. — Этим ужасам я стал свидетелем при осаде Иерусалима. Но прежде мне никак не удавалось описать свои впечатления, а сейчас на меня снизошло вдохновение. — Синан пожал плечами. — А в этой отвратительной шахте я вообще почти ничего не смог разглядеть. Только темный едкий дым да обломки костей. Ну и прорва бесят: их визг и шебурша-ние раздаются со всех сторон, будто пещера полна не то ящериц, не то летучих мышей. И вонь от них адская… — Синан бросил косой взгляд на израненные ноги блемми. — Видишь, как маленькие черти искусали его, когда он пытался пробраться сквозь их толпу и забрать останки их мамаши.
Блемми не мог слышать того, что сказал Синан, но интонации ассасина его, по-видимому, взволновали. Он приподнялся и сел. Его черные глаза были словно подернуты пленкой и полны безысходного горя. Он вновь взялся за нож и вырезал им на песке новое послание:
«А теперь мы поднимем бесценное тело моей возлюбленной / и опустим его для вечного упокоения в недра сего чужеземного моря, столь любимого ею / во всем вашем мире не нашлось места, которое встретило бы ее ласковее, чем эти тихие воды».
Синан убрал пергамент со стихами и потянул за одну из побелевших конечностей искалеченного тела, которое принадлежало возлюбленной блемми. Костяная броня с грохотом перевернулась, будто скорлупа от яйца птицы Рух, пробитая клювом птенца. Раненый блемми встал на окровавленные ноги и, напрягая все свои иссякающие силы, попытался поднять или хотя бы толкнуть эту костяную стену. В конце концов и Синан, и блемми с плеском шагнули в зловещие воды и сразу же погрузились по пояс.
Когда белый остов стал погружаться в воду, из его внутренности вдруг послышались шорох и шебуршание. Из каких-то потаенных закоулков костяной скорлупы, шатаясь на трясущихся лапках, как мокрый птенец, выполз маленький, жутковатого вида бесенок. Он принялся прыгать, чирикать и визжать.
Мудрый Синан тут же замер, как охотник, случайно встретивший леопарда. Но блемми не смог сохранить хладнокровие. Громко фыркнув, он с плеском рванулся к берегу.
Бесенок ринулся вслед за блемми с ловкостью прирожденного хищника. Нагнав свою жертву, он повалил ее на соленый песок и тут же принялся пожирать добычу.
Синан схватил ближайшее оружие, оказавшееся под рукой: он оторвал от скелета демонессы подходящую кость, бегом выбрался на берег и ударил ею бесенка, как булавой, по колышущейся от удовольствия спине. Однако броня у этой твари была куда прочнее, чем у краба: тяжелый удар лишь разозлил маленького монстра. Демон с невероятной скоростью повернулся и обрушился на ассасина. Менее опытного воина он, должно быть, сразил бы на месте. Но мудрый Синан перехитрил бесенка. Увернувшись от смертоносного броска, он ударил своей булавой по хрупким суставам костяных конечностей твари. Когда же чудище рухнуло на песок, шипя и обливаясь пеной, он достал из складок своей одежды короткий кинжал с изогнутым лезвием и прикончил бестию.
Синан вынул кинжал из трупа бесенка и поднялся на ноги. Одежда его была изорвана, рука окровавлена. Спрятав кинжал, он оттащил тело маленького чудовища к самой кромке соленой воды. Затем, содрогаясь от омерзения, он поднял его и отнес на то самое место, где покоился в неподвижной воде труп его матери.
Хильдегарт опустилась на колени подле своего господина. Раны его заметно умножились. Он задыхался.
Блемми прикрыл глаза, ослабев от боли и тоски. Силы его таяли на глазах, но он явно хотел написать что-то еще. Он нацарапал на песке дрожащим пальцем: «Отнесите меня в мой Парадиз и перевяжите мои раны / сделайте все, чтобы я выжил / я открою вам великие тайны / неведомые и величайшим пророкам».
Синан взял Хильдегарт за руку.
— Знаешь, дорогая, судьба наших лошадей меня больше не беспокоит, — сказал он.
Затем Синан опустился на колени и стер все, что написал их господин. Капля его собственной крови упала на песок возле лужи, натекшей из ран блемми.
— О мой бесстрашный герой! Это отвратительное чудовище ранило тебя!
— Знала бы ты, какое бессчетное множество раз было ранено мое бедное старое тело!
Левая рука Синана была сильно рассечена хвостом твари, как будто хлыстом. Он сжал зубы от боли, когда Хильдегарт перетягивала ему рану шарфом.
— Знала бы ты, дорогая, какую радость доставила мне эта схватка! Никогда в жизни я еще не убивал тварь, которую так сильно хотел бы убить.
Блемми с трудом, упершись локтем в песок, приподнял свое безголовое тело и сделал слабый знак, чтобы они подошли. И в это мгновение Хильдегарт почувствовала острую ненависть к нему, к его слабости, которая заставила его поддаться дьявольским искушениям.
— Как ты думаешь, о чем это блемми собирается написать нам? Что это за «великие тайны», о которых он обещает нам поведать?
— Да всё те же самые, ничего нового, — с отвращением отвечал Синан. — Наверняка это будет все тот же мистический бред, будто Солнце — не более чем звезда.
Хильдегарт передернула плечами:
— Терпеть не могу эти его бредни!
— А потом он станет утверждать, будто мир невообразимо стар. Чушь, да и только. Ну пойдем, дорогая, поможем ему. Давай подлатаем как следует нашего господина, ведь больше некому это сделать.
— «Тысячи лет, — принялась цитировать Хильдегарт, не двигаясь с места, — и еще тысячи тысяч лет. И еще тысячи тысяч и тысяч. И еще помножить все это на тринадцать с половиной. Вот сколько лет прошло с тех пор, как родилась наша Вселенная».
— И как только ты все это помнишь? В искусстве чисел тебе нет равных!
Вдруг по телу Синана, от макушки до пят, пробежала дрожь: то была волна ярости, страха и усталости — отзвук недавнего поединка.
— Дорогая, позволь спросить тебя, на твое суждение я готов полностью положиться: как ты думаешь, все эти огромные числа имеют хоть какой-нибудь смысл? Ну хоть малейший?
— Нет, — ответила Хильдегарт.
Ассасин бросил усталый взгляд на совсем уже ослабевшего блемми и понизил голос:
— Ну что ж, твоему мнению я доверяю всецело. Значит, ты абсолютно уверена в том, что говоришь?
Хильдегарт ощутила прилив необыкновенной нежности к Синану. Она хорошо знала это выражение его лица — искренне и всерьез озадаченное. Она часто наблюдала это выражение в те далекие дни, когда она и Синан, наложница и господин, игрывали в шахматы, в безмятежности коротая приятные вечера. Ведь это Синан научил Хильдегарт играть в шахматы, до этого она и не подозревала о том, что есть такая игра. А игра оказалась просто потрясающей — что за чудо этот король, который едва может ходить, и быстрый ферзь, и отважные кони, и доблестные ладьи, и яростные слоны! И когда Хильдегарт стала все чаще выигрывать, Синан знай себе только смеялся да нахваливал ее недюжинный ум; казалось, игра ему от этого стала нравиться даже больше, чем прежде.
— Мой дорогой, мой отважный Синан, я даю тебе слово: такие бездны времен не нужны даже Богу, не говоря уж о его ангелах!
Без головного покрывала у Хильдегарт кружилась голова. Она осторожно провела руками по своим длинным косам.
— Почему он считает, будто цифры могут нас как-то вознаградить? Лично я бы предпочла золото и бриллианты.
Синан снова пожал плечами, бережно придерживая раненую руку.
— Полагаю, что горе затмило ему разум. Надо унести его подальше отсюда, подальше от тела возлюбленной. Если получится, нужно положить его в постель. Нельзя требовать многого от мужчины, когда он находится у края могилы своей любимой.
Хильдегарт с отвращением взглянула на скелет демонессы. Плотные соленые воды все еще не спешили поглотить гигантский скелет, но постепенно, сквозь многочисленные отверстия, влага все же просачивалась внутрь, и костяной остов понемногу тонул, будто корабль, пробитый ядрами. Вдруг в сердце Хильдегарт закралось темное подозрение. За ним последовал леденящий ужас.
— Синан, подожди-ка еще минуту. Послушай меня. Сколько всего адских отродий вышло из чрева этого жуткого демона?
Синан сощурил глаза:
— Думаю, не меньше сотни. По крайней мере, судя по тем ужасающим звукам, которые я слышал в пещере.
— Синан, а ты помнишь ту сказку, про султана и шахматную доску? Сказку про большие числа?
Это была одна из его любимых арабских сказок. В ней рассказывалось об опрометчивом обещании, которое глупый султан дал одному хитрому вельможе. На первом квадрате шахматной доски — одно-единственное зернышко пшеницы, на втором — уже два зерна, на третьем — четыре и так далее: восемь, шестнадцать, тридцать два… И в конце концов адские числа складывались в целый амбар.
Синан нахмурился:
— О да. Я помню эту сказку. И я начинаю понимать, к чему ты клонишь.
— Ведь ты же сам мне ее рассказал, — заметила Хильдегарт.
— Умница моя, я очень хорошо помню, как рассказывал тебе эту сказку! И я отлично знаю, как глубока та подземная шахта! Ха-ха! Так вот зачем он хочет накормить этих бесов мясом моих драгоценных коней! Когда эти мерзкие твари начнут размножаться, сколько их станет, как ты думаешь? Сотни, и сотни, и сотни!
— Чем это нам грозит? — спросила Хильдегарт.
— Это же очевидно, — отвечал Синан. — Они выберутся наружу и наводнят собою нашу священную родину. А размножаясь снова и снова, они вскоре распространятся на такие расстояния, которые не пролетит ни одна даже самая сильная птица!
Хильдегарт порывисто обхватила его руками. Боже, как быстро он все понимает!
Синан перешел на громкий шепот:
— Что ж, дорогая, благодаря твоей женской интуиции мы разгадали его коварный замысел! Теперь мне совершенно ясно, что нужно делать. Ты ведь со мной согласна, не так ли?
— О чем ты?
— Я должен убить его.
— Что, прямо сейчас?
Синан отстранился от нее; лицо его приняло решительное и угрожающее выражение..
— Ну разумеется, сейчас! Если хочешь убить сильного противника — напади на него неожиданно, как гром среди ясного неба. Смертельный удар лучше всего наносить именно тогда, когда противник его меньше всего ожидает. Ты сейчас сделаешь вид, будто хочешь помочь ему подняться на ноги. И тогда я, не говоря ни слова, поражу его моим стальным клинком прямо между ребер.
Хильдегарт сощурилась и стряхнула со своего плаща песчинки.
— Скажи, Синан, а ты уверен, что у блемми вообще есть ребра?
Ассасин задумчиво погладил бороду.
— Ты права, дорогая, я, пожалуй, погорячился. Нужно все продумать.
Но пока они перешептывались, блемми уже сам поднялся с окровавленного песчаного ложа. Пошатываясь и спотыкаясь, он вошел в зловонные, соленые, мертвые воды. Останки его возлюбленной так и не утонули до конца: слишком уж мелко здесь было.
Пытаясь удержаться на плаву, блемми принялся толкать белый остов за костяные зубцы и шипы, торчащие над поверхностью воды, с тем чтобы оттащить его подальше от берега. Плотность воды в Мертвом море очень высока, и утонуть в нем почти невозможно — но ведь у блемми не было головы, которую можно было бы держать над водной поверхностью. Синан и Хильдегарт кричали ему об этом, стараясь предупредить об опасности, но господин не услышал их криков.
Застряв между тяжелых костей своей возлюбленной, он утонул. А несколько минут спустя его труп выскочил на поверхность, будто пробка.

После гибели Тихого Господина дела в Святой земле сразу же пошли из рук вон плохо. Для начала с рынков поисчезали все редкие товары. Затем торговля и вовсе пришла в упадок. Служащие перестали вести приходно-расходные записи. Цены пустились вскачь с такой скоростью, что уследить за ними не было никакой возможности. Урожаи были побиты, деревни разорены, караваны разграблены, а суда потоплены. Люди перестали торговать и учиться друг у друга: все споры теперь разрешались поножовщиной. Тающее на глазах христианское войско терпело одно поражение за другим. Спасаясь от безжалостного истребления, крестоносцы укрывались в каменных крепостях и там умирали от голода либо садились на корабли и судорожно носились от острова к острову, выпрашивая подкрепление, которое никто почему-то не рвался им дать.
Разбойничьи войска Синана были первыми, кто занял Парадиз блемми. Причем Синан и не думал извлекать какую-то пользу из того, что хранилось во дворце. Ассасин слыл злым колдуном, которому достаточно просто коснуться человека, чтобы убить, и воины боялись его смертельно. Однако известно, что, когда пахнет наживой, дисциплина в войске падает. И Синановы разбойники стали взламывать замки, жечь библиотеки, ножами выковыривать полудрагоценные камни.
Крестоносцы, которыми командовала Хильдегарт, к началу оргии опоздали, но зато быстро наверстали упущенное. Христиане накинулись на цветущий оазис, подобно стае волков. Все, что можно было унести, они брали с собой, а остальное сжигали.
Четверо воинов притащили Хильдегарт к Синану, в его большой черный походный шатер. Они швырнули ее на ковер, украшенный кистями.
Битвы, через которые алхимик провел свою армию, дались ему нелегко. Лицо его осунулось и покрылось морщинами. Но, узнав в новой пленнице Хильдегарт, он мгновенно просиял. Он помог ей подняться на ноги, достал турецкую саблю из ножен и осторожно разрезал пеньковые веревки, стягивающие ее запястья.
— Какие сюрпризы преподносит нам жизнь! — воскликнул он. — Как удалось тебе прорваться ко мне во всей этой неразберихе?
— Мой господин, моя судьба в твоих руках; я твоя пленница. Сэр Роджер Эдесский отдает меня тебе в заложницы, гарантируя тем самым, что его войска будут вести себя смирно. — Произнеся эту краткую речь, которая была подготовлена заранее, Хильдегарт вздохнула с облегчением.
Синан выслушал ее с недоверием.
— Что за времена настали! Не иначе как миру приходит конец! Значит, Роджер, твой паладин, отдает мне в качестве заложницы известную праведницу? Что ж, на войне принято считать, что женщина — хороший подарок. Кто такой этот Роджер Эдесский? Не мешало бы преподать ему пару уроков по куртуазному кодексу чести!
Хильдегарт потерла затекшие запястья. Сердце ее переполняло желание довериться ассасину целиком и полностью.
— Видишь ли, Синан, я вынуждена была поставить Роджера Эдесского во главе этого похода. Роджер молод, отважен, он презирает смерть, и нельзя придумать для него лучшего дела, как ринуться в бой и поубивать тех бесовских чудовищ…
Синан кивнул:
— Да, я отлично понимаю таких людей.
— Это я заставила сэра Роджера отдать меня тебе в заложницы.
— Все равно он повел себя как невежа.
— Ах, все это очень, очень непросто. Дело в том, что Роджер Эдесский отправил меня к тебе потому, что он меня ненавидит. Видишь ли, сэр Роджер без памяти влюблен в мою внучку. Это очень глупая, совершенно безмозглая девица, я дала ей прекрасное образование, но она все равно презирает меня всей душой. И когда я поняла, насколько сильно ими овладела взаимная страсть, я сразу же их разлучила. Я укрыла ее в башне, в Тире, — приставила ухаживать за почтовыми голубями… Ведь Роджер — бродяга, искатель приключений, скиталец: его род лишился своих владений много лет назад. Я присмотрела для этой девицы куда более выгодную партию. Но оказалось, что даже хлеб и вода не в состоянии отбить у нее глупую привычку любить этого человека… Роджеру не нужно иной награды, кроме ее руки, и ради ее дурацких поцелуев он готов встретить лицом к лицу хоть все силы ада… Должно быть, тебе уже наскучила моя болтовня?
— Ну что ты, разве ты можешь наскучить мне, — с готовностью возразил Синан. Он слушал ее с усталой полуулыбкой, рассеянно поглаживая пухлую бархатную подушечку, лежащую подле него на ковре. — Пожалуйста, продолжай! Мне очень любопытна эта экзотическая история о романтической любви двух христиан. Твои семейные интриги всегда так занимательны!
— Послушай, Синан. Я, конечно, всего лишь глупая женщина, и к тому же монахиня, но прошу тебя отдать мне должное. Ведь все-таки я, эта самая монахиня, привела тебе армию. Я дала этим разбойникам оружие, я их одела и привела сюда, к тебе, чтобы ты с их помощью уничтожил бесов… Я сделала все, что было в моих силах.
— Что ж, это огромное достижение, моя милая маленькая Хьюдегар.
— Я так устала… Я близка к отчаянию. Как только по миру разошлась темная молва о смерти нашего Тихого Господина, все мои купцы тут же перессорились. И голуби больше не доставляют почту, Синан: их некому принять, и они исчезают бесследно. А если птицы все же прилетают, то приносят ужасающие вести: кражи, растраты, банкротства, все виды коррупции… Вокруг Тира и Акра выжжены все поля, по всей Святой земле хозяйничают головорезы Саладина… Где нет голода, там непременно чума… По небу плывут облака в форме змей, коровы телятся какими-то чудищами… Я скоро с ума сойду.
Синан хлопнул в ладоши и потребовал, чтобы она сняла с себя традиционные одежды, положенные пленнице; Хильдегарт с благодарностью отдала слугам этот официальный наряд. Затем ей поднесли прохладный лимонный шербет. Доброта и внимание, проявленные ассасином, сделали свое дело: Хильдегарт немного воспряла духом.
— Дорогой мой Синан, я должна еще кое-что сообщить тебе об этой банде, которую я привела тебе в помощь для нападения на ад. Все они христиане, и к тому же только что с корабля, — так что поверят любой небылице. Все они англичане — ну, то есть не англичане, а норманны: англичане теперь их рабы. У этих воинов львиные сердца, и львиная отвага, и львиные клыки, но и запросы тоже львиные. Я обещала им большую добычу, то есть велела сэру Роджеру, чтобы он им пообещал.
— Отлично. Похоже, с этими дикарями можно иметь дело. Ты им доверяешь?
— Господи, конечно же нет! Но англичанам все равно пришлось бы уйти из Тира на Священную войну, потому что местные жители не стали бы терпеть их дальнейшее присутствие. Эти англичане странный народ, очень жестокий. Они пьяницы, неряхи и буйные к тому же, а по-французски говорят так, что это ни на что уж не похоже… — Хильдегарт поставила стеклянную пиалу с шербетом на пол и принялась всхлипывать. — Синан, ты просто не представляешь, сколько всего я натерпелась от этих грязных животных. В наши дни никто уже не умеет вести себя учтиво, а уж сколько страшных, невыносимых оскорблений мне пришлось пережить за эти дни… Эти люди ни в какое сравнение не идут с таким порядочным человеком и великим ученым, как ты!
Несмотря на все трудности, Хильдегарт все же удалось добиться официальных переговоров между сэром Роджером Эдесским и Синаном. Как и большинство воинов, умиравших на полях Святой земли, Роджер Эдесский был полукровка. Дед его был француз, бабка — турчанка, отец — германец, а мать — православная гречанка родом из Антиохии. Его собственная родина, Эдесса, давным-давно пала в огне.
Сэр Роджер был туркопол, то есть потомок христианско-мусульманских браков. Он носил итальянский плащ в шашечку, французские доспехи и заостренный персидский кавалерийский шлем, украшенный арабским павлиньим пером. Глаза сэра Роджера наполняла светлая поэтическая грусть, ибо не было на свете клочка земли, который он мог бы назвать своим домом. И в какую бы область Святой земли он ни отправился, везде ему приходилось видеть смерть людей, связанных с ним кровными узами. Всегда было принято считать, что туркополам — истинным детям Святой земли — доверять нельзя. Они за любую веру сражались с одинаковым безразличием, и все убивали их с одинаковым удовольствием. Роджеру было всего лишь двадцать лет, но сражаться и убивать он умел с двенадцати.
Сэр Роджер и самые отважные из его англичан внимательно вглядывались в своих новых союзников-мусульман, пока Хильдегарт переводила их слова. Как Синан ни старался, ему удалось собрать лишь две сотни воинов, желающих сразиться с демонами. Где-то вдали, за пламенеющим горизонтом, могучий Саладин собирался вести верных мусульман в другую битву — в последний, решающий, исторический бой против захватчиков с Запада. Так что мусульманские герои, готовые сразиться с демонами не на жизнь, а на смерть, были теперь большой редкостью.
Кроме того, прошел слух, что все без исключения ассасины, служившие Синану, добровольно предали себя мученической смерти. Тем не менее благодаря славе, которой Синан пользовался среди поклонников оккультного знания, ему все же удалось набрать небольшое войско слепо преданных ему фанатиков. При нем всегда находился страж-исмаилит, вышедший из медресе, признанной рассадником ереси. Был у него и небольшой отряд пехоты, состоявший из египтян, подданных династии Фатимидов; эти воины привели с собой и своих нубийцев. К осадным орудиям была приставлена горстка перебежчиков из Дамаска. Синан надеялся, что эти огромные смертоносные машины принесут ему быструю победу.
Роджер осмотрел страшные орудия с видимым уважением. Медные остовы машин, предназначенных для метания «греческого огня», живо вызывали в воображении жуткие картины увечий, нанесенных липкой, обжигающей массой. А на массивные рычаги для катапульт ушло немало великолепных ливанских кедров.
Роджера всему научили тамплиеры. Однажды он даже побывал по их поручению в Париже: ведь они вечно искали все новых и новых источников дохода — деньги на войну требовались постоянно. И молодой человек совершенно безосновательно гордился своим изящным французским произношением.
— Ваше превосходительство, мои благочестивые воины полны решимости изничтожить это злобное племя пещерных чудовищ. Однако нам хотелось бы знать, чем будут оплачены наши услуги.
Хильдегарт перевела. Лукавый ассасин прекрасно читал по-французски, но никогда ни при ком не говорил на этом языке.
— Сын мой, не забывай: перед тобой не кто-нибудь, а Горный Старец. — С этими словами Синан вручил Роджеру внушительную пригоршню бриллиантов. — Можешь оставить эти несколько камешков для себя и своих славных ребят. Они поднимут боевой дух твоей армии. А когда последнее исчадие ада будет уничтожено, мы спустимся в алмазную шахту, где они ныне обитают, и честно разделим их легендарные сокровища.
Роджер показал задаток двум своим старшим офицерам. Один из них был усатый англичанин — морской капитан с обветренным лицом: верхом на лошади он чувствовал себя крайне неуютно; другой — стриженый норманн, по всей видимости мошенник у этого были отрезаны уши. Оба разбойника недоверчиво засунули по камню себе в рот и поболтали ими между зубов; когда бриллианты не растрескались, как стекляшки, офицеры выплюнули их в свои плосковерхие шлемы, а затем обменялись кривыми ухмылками.
Ассасины, высланные Синаном в дозор, внимательно следили за входом в пещеру. Маленький военный совет в полном составе отправился туда, дабы изучить место будущей схватки. Хильдегарт забеспокоилась: в окрестностях шахты произошли зловещие изменения. Тяжелая дверь из стекла и железа была вся испещрена небольшими отверстиями. Повсюду валялись свежие кости вперемешку с мертвенно-бледными обломками крабьих панцирей. Вся растительность вокруг была изглодана или вырвана с корнем, даже сухая земля выглядела будто пережеванной, как если бы ее месило копытами стадо разъяренных от боли быков, на которых только что выжгли клейма.
Офицеры Роджера опустили свои копья, украшенные вымпелами, и попытались проткнуть ими пустой розоватый панцирь. Роджер задумчиво покатал бриллиант между пальцев в кольчужной перчатке.
— О господин главнокомандующий и великий эмир! Ты был воистину прав, когда говорил нам, что здесь находится вход в ад! Как нам следует поступить?
— Первым делом мы с помощью огня заставим их выйти на поверхность. В остальном я возлагаю большие надежды на твоих воинов-христиан, которые должны облачиться в тяжелую броню. — Синан искренне старался быть учтивым. — Я собственными глазами видел, как ваша тактика сокрушительных ударов сметала противника в одно мгновение. Особенно пеших крестьян.
— Я полагаю, что к завтрашнему утру мои рыцари будут трезвы и готовы к выполнению ваших приказов, — ответил Роджер. — Кстати, а не потребуется ли наша помощь в транспортировке ваших тяжелых самострелов? Нам уже приходилось иметь с ними дело под Иерусалимом.
— Мои инженеры из Дамаска сделают все самым наилучшим образом, — заверил его Синан и развернул своего великолепного арабского скакуна. Вся кавалькада двинулась прочь от пещеры.
— Ваше превосходительство, нам еще нужно договориться о системе сообщения, — настойчиво продолжал Роджер. — Ваши подручные предпочитают использовать барабаны, а у нас в ходу флаги и рог…
— Мой юный полководец, не беспокойся, эту проблему легко разрешить. Не согласишься ли ты наблюдать за битвой со спины моего слона? Вместе со всеми барабанами, флагами, рогами и… нашей переводчицей, разумеется?
Хильдегарт была так потрясена этим предложением, что чуть не свалилась с лошади.
— Что я слышу, Синан? У тебя есть слон?
Умелой рукой ассасин перехватил уздечку ее норовистой кобылы.
— Моя ненаглядная пленница, я пригнал сюда слона для твоей же собственной безопасности! Надеюсь, ты не побоишься наблюдать за ходом сражения со спины моего гигантского зверя?
Хильдегарт твердо выдержала его взгляд.
— Я целиком доверяюсь твоей мудрости и заботе, о грозный принц, и ничего не страшусь!
— Ты очень добра.
Боевой слон Синана был весьма странным созданием. Это серое и морщинистое толстокожее животное прошло невероятное расстояние — быть может, от самых дальних берегов Индостана — и добралось до Мертвого моря исхудавшим, измученным жаждой; его большие плоские ступни были разъедены солью. Слоновьи бока, будто выпуклые крепостные стены, покрывали трещины и боевые шрамы, а в его маленьких красных глазках светилась смертельная ненависть к людям. В его бивнях были пропилены аккуратные плоские отверстия для острых мечей, а гигантское тело, словно броня, окутывали толстые стеганые маты; из такого количества ткани можно было бы сшить не менее дюжины шатров. К высокому паланкину сандалового дерева крепился самострел, инкрустированный медью: чтобы его зарядить, нужно было прокрутить две стрекочущие ручки, и метал он сразу сорок тяжелых зазубренных стрел делийской стали, каждая из которых пробивала насквозь сразу трех человек. Так что хозяин этого зверя не мог не наводить ужас.
Высоко задрав голову, Хильдегарт посмотрела сначала на зверя, а затем на Синана, и во взгляде ее выразилось искреннее восхищение. Откуда нашлось в ассасине столько великодушия, что он оказался способен на этот великолепный жест?
На другой день Синан преподнес ей несколько официальных подарков: кинжал с рукояткой из слоновой кости, шлем с забралом и покрывалом, чтобы никто не увидел ее безбородого лица, мягкие одежды под доспехи и длинную рыцарскую кольчугу. Не следовало простым воинам видеть, что на поле боя находится женщина. И все же Синан нуждался в ее советах, в ее переводческих способностях и в ее глазах, ведь ей предстояло впоследствии засвидетельствовать происходящее. А в доспехах и шлеме она вполне сойдет за мальчика-оруженосца.
Плотные кольца грязной кольчуги поскрипывали и звенели, тяжелым полотном свисая с плеч Хильдегарт. Доспехи были так тяжелы, что ей едва удалось подняться по складной лестнице на спину слона, в мерцающий паланкин. Забравшись в него, она тяжело опустилась на жесткие красные подушки, набитые конским волосом. Посмотрев вниз, на поле предстоящей битвы, она почувствовала головокружение: она вдруг ощутила себя не человеком, а оторвавшейся от ствола дубовой веткой.
Сражение началось с живописных взрывов: далеко внизу вспыхнули языки цветного пламени. Инженеры Синана обливались потом, но все-таки действовали довольно быстро, сбрасывая все новые сгустки алхимического огня в черную глотку ада.
Вдруг у выхода из пещеры показались сразу около дюжины демонов. Эти твари привыкли к запаху серы, и брызги «греческого огня» не произвели на них особого впечатления. За прошедшее время твари успели подрасти и были уже размером с козла.
При виде этих странных подпрыгивающих существ кони зафыркали и стали под своими закованными в броню, тяжеловооруженными всадниками. Несколько трусов при первом же появлении этих противоестественных чудовищ в ужасе кинулись наутек, но товарищи тут же вернули им мужество громкими насмешками, и беглецы, краснея и отводя взгляды, вернулись на свои места.
Забили барабаны, затрубили рога, и тусклое пламя арбалетных стрел дождем обрушилось на танцующих крабов. Спустя несколько мгновений твари вдруг захромали, запрыгали, извергая беловатый гной, и жалобно запищали, вытаскивая стрелы из перебитых конечностей. Воины возликовали и воспряли духом. Наблюдая за происходящим сквозь прорези в забрале своего шлема, Хильдегарт вдруг догадалась: оказывается, демоны и не подозревали, что бывает оружие, способное наносить удар с расстояния. Ведь они никогда прежде такого не видели.
Вскоре запасы «греческого огня» у Синана иссякли. Тогда он велел задействовать катапульты. Искусные уроженцы Дамаска железными прутами закручивали тросы из конского волоса до тех пор, пока кедровые рычаги не начинали скрипеть от напряжения. Тогда катапульты с резким ударом забрасывали огромные керамические сосуды, полные студенистой нафты, прямо в нору, и из земных недр доносились глухие взрывы.
Вдруг из пещеры, подобно рвоте, хлынул поток отвратительных демонов: они ползли из-под земли, как толпа муравьев, спасаясь от боли; их панцири, будто венцы, окружали языки пламени.
Охваченные огнем, твари кинулись вперед беспорядочной толпой. Бесстрашные ассасины-исмаилиты, которые искали награды за пределами земной жизни, с именем своего бога на устах, обнажив сабли, вклинились в самую гущу обезумевших демонов. Отважные самоубийцы очень скоро находили свою смерть, погибая под ударами хвостов и клешней. При виде такого благородного самопожертвования, а также ничтожности его результатов все воины как один издали вопль яростной ненависти.
От горящей плоти чудовищ исходил странный, ни на что не похожий тошнотворный запах — зловоние, которое, казалось, даже лошади находили нестерпимым.
Вновь затрубили рога. Английские рыцари подняли копья, уперлись ногами в стремена и, сомкнув щиты, двинулись вперед. Крабы сперва отпрянули, испугавшись вида собственной крови и блеска рыцарских копий. А тем временем рыцари, размахивая саблями и нанося удары направо и налево, отступили и перегруппировались. Им на помощь пришла пехота: пешие воины высыпали на поле битвы, добивая раненых чудовищ тяжелыми ударами боевых топоров.
Тут к небу поднялся столб черного дыма и стал застилать его. Из зловонной норы хлынул плотный, бурный, бурлящий поток демонических тварей. Похоже было, что дым отравил их: из жабр, находившихся у них на брюхе, извергалась бесцветная жижа. Их были сотни и сотни. Они легко перепрыгивали через любые препятствия; их переполняла такая неистовая энергия, что, казалось, они вот-вот полетят.
Через несколько мгновений маленькая армия была уже окружена. Дамаскины с отчаянными криками погибали возле своих осадных орудий. Лошади в ужасе валились на землю, когда чудовища кидались на них, хватали за ноги и перекусывали им колени. Стройные шеренги вооруженной копьями пехоты дрогнули и рассыпались.
Но никто не пытался отступать. Ни один воин не покинул поля брани. Люди бились с мерзкими тварями до последнего издыхания.
Люди гибли один за другим: их рассекали на части, рвали на куски. Сэр Роджер сидел со своим барабаном в хвостовой части паланкина и выкрикивал приказы, которых никто уже не слышал. Слон, искусанный и израненный существами, которые не могли допрыгнуть даже до его коленей, пришел в неистовство. Подняв длинный хобот, он издал душераздирающий вопль и, широко ступая на негнущихся колонноподобных ногах, при каждом шаге сотрясая землю, двинулся в самую гущу врагов. Когда гигантский разъяренный зверь наклонился вперед, Синан изловчился и метнул из самострела связку железных молний. Смертоносные стрелы, с метр длиной, протыкали демонов насквозь, пригвождая их к земле.
Несколько разъяренных демонов стали взбираться по слоновьему боку, будто по горному склону. Они карабкались вверх, цепляясь лапками за плотное хлопковое покрывало.
Хильдегарт, дрожавшая от страха под тяжелым шлемом и кольчугой, услышала, как они ползут и царапаются по крыше паланкина; а Синан и Роджер тем временем, стоя плечом к плечу, тщетно пытались достать их длинными клинками.
Тут страшные клешни вцепились в ее кольчугу и потащили вон из паланкина. Вместе с напавшими на нее демонами Хильдегарт тяжелой, бесформенной массой рухнула вниз со слона, который продолжал идти вперед неровным, подпрыгивающим шагом. Так, большой общей кучей, они и свалились на египтян, которые, спасаясь от обступивших их демонов, целой компанией взгромоздились верхом на одну лошадь.
В ужасе и оцепенении Хильдегарт лежала на земле и наблюдала, как все больше и больше отвратительных чудовищ взбираются на огромного зверя, со скрежетом проносясь по ее металлическому облачению. Один демон, почти надвое рассеченный лезвиями, торчащими из слоновьих бивней, отлетел в сторону и шмякнулся прямо на нее. Лежа на ней, он забился в агонии, судорожно подергивая многочисленными конечностями и изливая из разорванных жабр бледно-розовую пену.
Хильдегарт лежала не шелохнувшись, будто мертвая, вспомнив о том, что именно так некоторым удавалось пережить самые жестокие битвы. Ей было очень страшно — вот так вот лежать на спине среди бурлящего потока яростных, шипящих и свистящих чудовищ, среди предсмертных воплей, проклятий и лязга стали. И в то же время было в этой вынужденной неподвижности какое-то особое умиротворение… потому что в этот момент Хильдегарт ничего не хотела. Она желала только одного: каким-нибудь чудом попасть обратно, в покойный и безопасный паланкин, и чтобы рядом был милый Синан, и она обвила бы его руками в последний раз, на прощание, и защитила бы от неминуемой жестокой участи — пусть даже ценою собственной жизни…
Вдруг, как часто случается посреди битвы, на поле боя наступило какое-то странное затишье. Хильдегарт увидела голубое небо и поднимающийся кверху столб черного ядовитого дыма. А потом вдруг закричал слон: он с воплем кинулся в ее сторону, ослепленный болью, истекая кровью, спотыкаясь, — он ринулся навстречу смерти. Огромная нога быстро опустилась и вновь взмыла вверх. Она растоптала Хильдегарт, искалечила ее тело.
К ее сердцу подступил холод. Она принялась тихо молиться.
Через некоторое время она открыла глаза и увидела израненное, окровавленное лицо Синана, увенчанное помятым шлемом.
— Победа за нами, — сказал он. — Мы перебили их всех, лишь нескольким тварям удалось скрыться в шахте. Нас тоже осталось не много, зато демоны будут истреблены все до единого. Я дал священную клятву, что следующему поколению людей уже не придется с ними столкнуться. Вместе с двумя уцелевшими ассасинами я спущусь в ад и покончу с ними раз и навсегда. Мы заберемся в самое сердце их логова и прихватим с собой самые мощные бомбы. Ничто не сможет нам помешать.
— Я должна записать все, что видела, и потом мы поведаем миру об этом славном событии, сохраним его для истории, — пробормотала Хильдегарт. — А ты обязательно напишешь для меня стихи. Знал бы ты, как мне не терпится их прочесть!
Ассасин снял тяжелый шлем с ее кос и бережно уложил ее руки и ноги. Хильдегарт не чувствовала своих онемевших ног, зато она почувствовала, как ассасин приподнял ей кольчугу, чтобы ощупать ее искалеченную плоть.
— У тебя сломан позвоночник, дорогая.
И в ту же секунду — ведь смертельный удар лучше всего наносить именно тогда, когда его меньше всего ожидают, — Хильдегарт ощутила, как острый клинок уверенно вонзился ей между ребер. Ее верный ассасин зарезал свою подругу.
Он наклонился и поцеловал ее в лоб.
— Ни один человек не напишет ни слова о нашей истории! Вся эта нежность была и останется нашей тайной — только твоей и моей.

Взъерошенный голубь принес срочное послание:

«Моя дорогая! На проклятых берегах Мертвого моря мне пришлось участвовать в такой кровавой битве, пройти через такое адское пламя, что теперь я молюсь об одном: пусть ни один из выживших не напишет об этом ни слова. Войска мои уничтожены; все, кто пришел в эту землю сражаться во славу Господню, погибли во имя Его, а прислужники сатаны расточились и исчезли с лица земли, оставив по себе лишь хладный пепел да голые кости. И теперь сердце мне подсказывает: ни ты, ни я не узнаем счастья как женщина и мужчина, пока не покинем пределов этой ужасной Святой земли. Мы отправимся куда-нибудь далеко, за Геркулесовы столбы или даже за острова Пряностей. Впрочем, это ведь все равно. Нам нужно уехать в такие дальние края, где никто не будет знать ни наших имен, ни нашего происхождения. И там, обещаю, я буду принадлежать только тебе, тебе одной — до самой смерти.
Доверься мне и готовься к отъезду, о возлюбленная, ибо я уже мчусь к тебе, чтобы забрать тебя наконец из этой башни, чтобы ты стала моей. Я скачу к тебе во весь опор, со всей скоростью, на какую способен самый быстрый конь. Вместе мы скроемся от всех, и никто никогда не узнает, что с нами сталось».

Голубь, обремененный ношей, вновь поднялся с каменного карниза и спорхнул на пол. Он растерянно поклевал шелуху, оставшуюся от нескольких зерен, которые кто-то когда-то здесь обронил. Воды птица не нашла вовсе. Все клетки стояли пустыми; открытые дверцы болтались на петлях. Башня была заброшена; по пустым коридорам, вздыхая, гулял ветер.